Хорошо знаком лоцману 8 букв

Журнальный зал: Октябрь, №8 - Андрей БАЛДИН - Поход на букву «О»

Разъяснение значения слов на букву Л в словарях Ушакова, Ожегова и Как на ладони (о том, что хорошо видно; совершенно ясно). ладонью о другую в знак одобрения; 2) ударять одной ладонью о другую, .. 8. (1 и 2 л. не употр .). Быть расположенным где-н., иметь направление ЛОЦМАН 1, -а, м. Сладкая плитка "Алёнка" в обёртке - 1 буква - Ш 2 буква - О 3 буква - К 4 буква Х 2 буква - О 3 буква - К 4 буква - К 5 буква - А 6 буква - Й 7 буква - Д 8 буква - О . ЛОЦМАН [1] м. Тот, кто хорошо знает местные условия плавания и проводит суда в Нотный знак, обозначающий повышение звука на полутон . См. также - слово на букву "Л" из 3 букв 4 букв 5 букв 6 букв 7 букв 8 букв 9 букв 10 букв какой хорошо знакомый школьникам канцелярский предмет когда-то почему каждый порт содержит своих лоцманов, проводников, вожатых, . хирургическая нить из 8-ми букв · английское "&" как знак транскрипции.

Подводится под пробоину на четырех концах троса парусиной к пробоине, а матом снаружи. Плехт — правый становой якорь. Поворот — переход с одного галса на другой; если при этом корабль переходит линию ветра носом к ветру, то такой поворот называется оверштаг; если же кормой к ветру, то — через фордевинд.

Давать погибь — давать выпуклость. Подать конец — бросить веревку пристающей к борту шлюпке, на пристань, другому судну и проч. Подветренный берег — относительно идущего судна, напр.

ХОРОШО ЗНАКОМ ЛОЦМАНУ 8 БУКВ СКАНВОРД

Поддерживать пары — загрести жар в топках. Поднимать пары — растопить хорошенько топку, чтоб в котле образовалось больше пару. Подушка — всякий мешок, сшитый из парусины и набитый пенькой наподобие обыкновенной подушки; подкладывается в тех местах, где трутся между собою два дерева. Подшкипер — помощник шкипера или самостоятельный содержатель унтер-офицерского звания.

Пожарная тревога — вызов людей по расписанию для тушения пожара. Команда вызывается по звону в колокол. Позывные — флаги для распознавания судна. Истинный полдень — момент, когда солнце достигнет наибольшей высоты. Штилевые полосы — полосы океана, в которых господствует штиль. Более всего известны экваториальные штилевые полосы. Полубаркас — второй баркас, несколько меньших размеров против первого. Помпа — постоянный, остающийся всегда на одном месте, насос; называется так в отличие от переносного насоса, называемого брандспойтом.

По местам к повороту! По местам, паруса отдавать! Попутный ветер — ветер, дующий в корму или почти в корму. Порт — отверстие в борту судна для орудия. Так же называется место, имеющее рейд или гавань для судов. Поручень — деревянный брус или металлический прут, прикрепленный к вершинам стоек у трапов или мостика. Послушное судно — хорошо слушает руля. Потравить — дать слабину снасти. Править — направлять курс корабля.

Править вахтой — дежурить на судне, стоять на вахте. Прекратить пары — выгрести жар из топок. Претензия — заявление на смотру или на опросе претензий, о незаконных или несправедливых действиях и распоряжениях начальства, о неудостоении за службу прав и преимуществ или о неудовлетворении положенным довольствием. Привести к ветру — взять курс, относительно ветра, ближе к ветру, ближе к линии бейдевинда. Придерживаться к ветру — идти ближе к линии ветра.

Принайтовить — скрепить найтовом. Принять волну — выражение, употребляемое когда волна вкатится на палубу. Приспуститься — идя под парусами бейдевинд, увеличить угол, составляемый направлением ветра с курсом. Прокладывать по карте — наносить на карту курс судна, пришедший пункт и проч. Проложить курс — помощью транспортира и линейки на карте черту [2]соответствующую курсу судна. Противное волнение — волнение, направляющееся против курса. Противный ветер — дующий по направлению, противному курсу судна.

Прямой парус — парус, который привязан к рею и может быть поставлен поперек судна; таковы: Прямые паруса — паруса, которые привязываются к реям и могут быть поставлены поперек судна. Пузо — выпуклость паруса, когда он надут ветром. Пункт — место корабля на карте. Путевой компас — компас, но которому правят судно. Равноденствие — два времени в году, в который день равен ночи. Одно из равноденствий, называемое жителями северного полушария весенним, всегда 10—22 марта, другое, называемое осенним, 11—23 сентября.

Разводить пары — затопить топки и поддерживать огонь, пока не образуются пары в котле. Разружить, разрушать — снять с судна такелаж и спустить рангоут. Рассыльный — отряжаемый с вахты матрос специально для посылок вахтенного начальника. Расцветиться флагами — поднять флаги, в честь победы или царского дня, или особого высокого праздника.

Рангоут — мачты, снасти, реи, бушприт и проч. Рандеву — место встречи или соединения судов. Расклепать цепной канат — разъединить канат в местах соединения. Ревизор — офицер, заведующий хозяйственной частью на корабле. Рей — рея рангоутное дерево, подвешенное за середину и служащее для привязыванья паруса. Рейд — часть моря, защищенная берегом и островами или молом от ветра.

Если рейд не хорошо защищен от ветра, или не вполне, то называется открытым; в противном случае — закрытым. Риф — гряда каменьев на поверхности воды; если они скрыты под водой, то риф называется подводным. Риф — леер у паруса или ряд сезней, посредством которых площадь паруса уменьшается. Взять рифы у паруса — уменьшить площадь паруса, связывая риф-штерты или между собой, как у косых парусов, или за леер, как у прямых.

Отдать рифы — развязать риф-штерты, которыми были взяты рифы. Ровный ветер — ветер без порывов. Расписание — распределение людей на судне для различных работ и для заведования различными частями. Ростры — собрание запасных деревьев на судне, как то: Рубашка паруса — середина закрепленного прямого паруса. Рубка — каюта на верхней палубе или полукаюта под люком.

Рулевой — человек, который правит рулем. Рулевой старшина — старший из рулевых, на обязанности которого лежит исправное содержание штурвала, штуртроса, пактоузов и всего что касается руля.

Руль — прежде называли — кормило; по-славянски: Прибор для управления судном. Прямо руль — приказание рулевому, чтоб он поставил румпель прямой в диаметральную плоскость. При этом положении, стрелка аксометра показывает нуль. Не зевать на руле! Руль на борт — приказание поворотить румпель как можно больше вправо или влево, смотря по тому право на борт!

Румб — румбом называется всякое направление от центра видимого горизонта к точкам его окружности. Из множества румбов, 32 носят особые названия, и в числе их 2, именно O, W называются главными. Румпель — деревянный или металлический брус, надеваемый на голову руля; служит он рычагом для поварачиванья руля вправо или влево.

Рупор — ручная трубка, сделанная из меди или жести, в виде усеченного конуса; служит для увеличиванья громкости голоса. Рупор употребляют во время командования, при управлении на судне парусами, чтобы произносимый командный слова на всем пространстве судна были слышны. Руслени — площадки, приделываемые снаружи борта судна, на высоте верхней палубы; служат для отвода винта. Рым — железное кольцо, вбиваемое в разных местах судна для закрепления за него снастей.

Рыскать — говорят, что судно рыскает, если оно виляет то в одну, то в другую сторону. Ряжи — подводное заграждение, большей частью состоящее из свай, вбиваемых в грунт. Садить — тянуть вниз; чтобы вытянуть фока или грота-галса, командуют: Сажень — морская сажень имеет 6 фут.

Салинг — рама, состоящая из продольных брусков, называемых лонгасалингами, и из поперечных, называемых краницами. Надевается на топ-стеньги и служит для отвода брам и бом-брам бакштагов. Салют — отдание почести лицу, событию или флагу установленным числом выстрелов. Коммерческие суда при встрече друг с другом или с военными судами салютуют флагом. Свалиться — сцепиться с другим судном. Свисток — действие, производимое дудкой.

Так же называется и самая дудка, составляющая принадлежность унтер-офицеров на судне. Секстан — отражательный угломерный инструмент, принятый на судах для астрономических наблюдений. Сигнал — всякие переговоры или предупреждения на отдаленном расстоянии. Поднять Сигнал — поднять в известном сочетании сигнальные флаги.

Сигнал с пушкой — если вместе с подъемом сигнала производится пушка, то это означает: Сигнальная книга — книга, по которой можно как сделать, так и разобрать всякий сигнал.

Сигнальная пушка — пушка в известный условленный момент; напр. Сигнальная ракета служит приготовительным сигналом для сигналов на дальнем расстоянии, которые производятся пушечными выстрелами. Сигнальщик — матрос, который имеет специальное назначение следить за всем окружающим и делать сигналы по приказанию вахтенного начальника. Сироко — так называется в Средиземном море юго-восточный ветер. Систерна — железный ящик; в систернах на судах хранится пресная вода.

Склянка — песочные часы. Состоят из двух стеклянных конусов, соединенных между собою их вершинами и заключенных в деревянную или металлическую оправу. Оба конуса имеют друг с другом сообщение сквозь отверстие в их вершинах; в один из конусов насыпается мелкий и сухой песок в таком количестве, чтобы он пересыпался в другой конус в определенное время, например в 30 сек. Больших размеров склянки, как то: Несмотря, однако, на это, выражение склянка, означающее получасовой промежуток, до сих пор употребляется на судах.

Скрябка — инструмент, служащий для отскабливанья старой краски с борта, смолы с палубы и проч. Скула — выпуклости в передней надводной части судна называются скулами. Следовать движениям адмирала — делать то, что делается на флагманском судне; например, если там ставят дождевые тенты, то следует их ставить и на судне, находящемся на одном рейде с адмиралом, если у адмирала команда в белых рубашках, то следует и судовую команду переодеть одинаково, и проч.

Смерчь — водяной столб между небом и водой; состоит из двух конусов, сходящихся вершинами. Явление смерча сопровождается вихрем. Снасти — все тросы, входящие в вооружение судов и служащие для постановки и уборки парусов, для подъема и спуска рангоута. Снасть — веревки, служащие на судне для постановки и уборки парусов и имеющие специальные назначения, называются вообще снастями. Отдать снасть — отвернуть ее с кнехта или с утки, на которых она была завернута, закреплена.

Очистить снасть—распустить ее, если она была спутана с другими снастями или задела за рангоутное дерево. Снайтовить — соединить найтовом. Снять вахту — принять дежурство по судну от другого. Сняться с дрейфа — продолжать плавание после того, как судно лежало в дрейфе.

Собачья дира — отверстие, люк в марсе, через который пролезают с вант на марс. Содержатель — на военных судах бывают содержатели по шкиперской, комиссариатской и артиллерийской части; последний называется вахтером, первый шкипером или подшкипером и второй комиссаром или баталером.

Солнечный тент — тент, который ставится на судне или шлюпке для защиты от солнца. Солнцестояние — точки, в которых солнце бывает в наибольшем удалении от экватора. Спасательная лодка — бот для спасения погибающих. Спасательный буек — буек, назначенный для подания помощи утопающему или упавшему в воду. Бывают различных форм и устройств. Спасательный пояс — пробковый пояс или нагрудник, надеваемый в случае опасности быть смытым с палубы или другим образом опрокинутым в воду.

Сплесень — соединение двух веревок; чтобы сделать сплесень, концы распускают на пряди и пряди одного конца пробивают в переспущенные пряди другого, а пряди этого последнего пробивают в переспущенные пряди первого.

Сплеснивать — сращивать две веревки, делая сплесень. Спускаться — отходить от линии ветра, составлять угол курса с направлением ветра больший; напр.

Спустить баркас — поднять его с палубы судна и спустить на воду. Срубить мачты — в переносном значении, убрать мачты, если они были поставлены на шлюпке. Стаксели — треугольные паруса, подымаемые по лееру или по штагу. Станционер — судно, находящееся постоянно на какой-нибудь станции в заграничном порту. Баковый старшина — старший унтер-офицер на баке. Марсовой старшина — унтер-офицер, заведующий марсом.

Рулевой старшина — старший из рулевых. Старший офицер — старший после командира флотский офицер. Стать фертоинг — стать на два якоря, имея такое количество каната у каждого, чтобы нос судна, при всех переменах ветра, оставался между якорями. Статья — степень матросского звания. Створ — направление, по которому видны вдруг два или несколько предметов один за другим, или линия, на которой один предмет закрывается другим.

Стеньга — дерево, служащее продолжением мачты. Брам-стеньга — дерево, служащее продолжением стеньги. Стопорить — остановить тягу снасти, завернуть, закрепить снасть. Остановить вообще какое-либо действие. Сухая или голая мачта — мачта без реев. Тайфун — ураган в Китайском море. Такелаж — общее наименование всех снастей. Тали — снасть, основанная между блоками. Тендер — одномачтовое судно с далеко выдающимся горизонтальным бушпритом. Тент — полотно, или парусина, растягиваемая над палубой для защиты от солнца или дождя.

Тифон — воздушное явление, состоящее из водяного столба, который, подобно вихрю, поднимается с чрезвычайною силой к небу. Толчея — неправильное волнение. Направление перпендикулярное к курсу судна. Быть на траверзе — быть на линии перпендикулярной к судну. Травить — пропускать снасть, завернутую на кнехте. Транспорт — судно, имеющее грузовой трюм и назначение преимущественно для перевоза грузов.

Трос — общее наименование веревок. Трюм — самая нижняя часть внутреннего пространства судна. Уключины — вырезки в бортах для весел или металлические сектора, вставляемые на бортах шлюпок. Ураган — особый род ветра, отличающийся необыкновенной силой и производящий вследствие того самые ужасные и разрушительные действия. Скорость его доходит до футов в секунду.

Ураганы образуются чаще всего в тропиках и преимущественно в двух странах: Время, в которое они наиболее свирепствуют, есть равноденствие. Утлегарь — дерево, служащее продолжением бушприта. Уходить убежать от волны — идя фордевинд, нести столько парусов, чтобы волна не могла догнать судна.

Фалреп—тросы веревкизаменяющие поручни у входных трапов. Матросы, назначаемые с вахты для подачи фалрепов, называются фалрепными.

Флагман — лицо, командующее эскадрой. Флагманский корабль — судно, на котором флагман держит свой флаг. Фок — самый нижние парус на передней фок-мачте.

Фок-мачта — передняя мачта. Фордевинд — ветер, дующий прямо в корму или по курсу судна. Форштевень — дерево, составляющее переднюю оконечность судна. В них виден прочерк вместо слова, разрыв карты, провал в чертеже мироустроительном.

Потому их также нельзя назвать ответом на исходное задание — освоение словом следующего по знаку пространства. Собственно, мизансцена была та же, что и в России, только отраженная зеркально: Но при этом явная граница воды и суши не сделалась концом сочинения, напротив, видимый край прорвы представил собой лучший вызов для ищущей мысли миссии. В итоге — пророчество о катастрофе. И катастрофа совершившаяся, совершенная, реальная. Океан слово-кит остается непокорен.

Можно ли в данном контексте в самых общих чертах сравнить физиономии двух Книг притом, что одна из них — наша — отсутствует и ее еще предстоит восстановить от противного?

Страница зыбкая и непрописанная. Следующее лоно слова или непокоряемый для него предел? Здесь, в Великороссии, пространственный ресурс слова был исчерпан, вопрос о новом мире снят. И он отправился туда, где этот новый, больший мир был — или был возможен. Но вот им получена Пушкинская премия, выкроившая месяц январь года не подневной, не суетливой, не осколочной писанины.

Он впервые пишет в толстый журнал5; но влечет его не толщина журнала почему бы и нет? И Чехов — здесь в нем впервые сказывается великий геометр — выливает на страницу галлон нового бумага, помноженная на явь пространства. Она была его солнечной батареей: Эту его переполненность и многозначение, некоторое даже высокомерие о мере и речь отмечают многие тех лет знакомые писателя.

Неудивительно, если он носил в себе степь. Но вот за один месяц потаенный сюжет разом исчерпан; солнце выкатилось из груди. Рукопись осветила комнату кажется, на Кудринскойв январе запахло горячей травой и колесным дегтем.

Слово выкатилось и оставило Антона Павловича опустошенным, остывшим. Более писать как будто и нечего. На улице трещит мороз. Дробить далее словесные осколки было уже невозможно.

После этого с высокомерным писателем Чеховым происходят метания самые показательные. Летом того же года он отправляется к Суворину в Феодосию они виделись тогда с Айвазовским и тот рассказывал им небылицы о Пушкине, которого якобы помнил, — пространство времени отворилось. И вдруг со старшим сыном Суворина Чехов срывается на восток. Крым есть фигура автономная, даром что полуостров крепление к континенту настолько условно, что порождает мифы и романы.

Выход на его восточный берег означает заглядывание в Азию. Здесь автоматически являются мысли о странствиях запредельных. Вот и Чехову они явились, и он отправился на восток, в Среднюю Азию и Персию.

Пароходом до Батуми, далее через Тифлис в Баку. Здесь перед ним отверзся обрыв Каспия и пахнуло новым простором7, но судьба тот первый шаг в вакуум остановила. Путешественники получили известие о смерти младшего Суворина и срочно вернулись в Россию.

Первая попытка побега за новым пространством, новой порцией тайны, не удается. Но Чехов уже взошел на обрыв восточный край страницыувидел провал, словом не заполненный. Теперь его кумир — Пржевальский. Он начинает перестроение внутреннее: Бежит в Одессу —— далее куда? Чехов катится обратно, в Ялту, и далее в Москву.

Путешествие через все возрасты, из молодости в старость, к исчерпанности и опустошению, которое теперь ему знакомо. Младший брат, Михаил Павлович, заканчивал в Университете юридический факультет.

Лекции по уголовному праву, судопроизводству и тюрьмоведению. Он все время думал о совершенном, свободном человеке, и столкнулся с концепцией противоположной — предела не столько юридического, не столько тюремно-исправительного, но — в принципе — человеко-ограничительного, примененного в крайней своей форме в Сибири и на Дальнем Востоке. На том именно краю, где должна быть обретена свобода. Настолько полная, настолько превышающая привычное понимание, насколько превышает в размере Тихий океан какое-нибудь внутреннее русское море.

Пишет Плещееву, хлопочет о государевом пропуске и казенной миссии — безрезультатно. Глава Главного тюремного управления Н. Галкин-Врасский не дал ему официального допуска, Чехов отправился на Сахалин с корреспондентским бланком. Так поманил его мираж, остров Сахалин во всей своей красе, проектной, неописуемой неописанности. Министру Галкину написал в день своего тридцатилетия. Правозащитные мотивы тем не менее оставались в силе, более того, пространство и в сфере права правовое поле было тем, что искал, что стремился утвердить Чехов; поля этого, духа закона и самоего воздуху не было на Сахалине и в помине, напротив, людей смели туда, точно пыль, привезли штабелями посуху и по морю, смяли в безымянную массу.

Сахалин в этом смысле был беспространствен и безвоздушен; перепись населения, затеянная писателем, была в первую очередь сеянием пространства, внятного расстояния между людьми. Но прежде предстояло захватить воздуху со всей России. Москва, Ярославль, оттуда пароходом по Волге до Камы, далее вверх до Перми, железной дорогой до Тюмени8. На перекладных, повозкою, через Томск, Красноярск и Иркутск.

За Байкалом, за Читою на реке Шилка малый город Сретенск. Здесь опять на пароход, на нем вниз по Амуру. По обе стороны открывается ему мир невиданный, поместительный для мечты. Чехов пишет о русской золотой лихорадке, вспоминает и об Америке; Тихий океан во все время странствия называет не Тихим, а Великим.

Но грезы кончаются быстро, остаются лихорадка и общее впечатление, что он выехал из России и угодил в какой-то вместо нее фантом, фикцию жизни.

Книги не написал, более того, онемел надолго. Оказался, по его словам, просахалинен, пропитан несвободою настолько, что отходил потом пять лет. Хотел возвращаться через Америку, его отговорили. Хотел побывать в Японии, там грянула холера. По дороге купался следующим образом. Прыгал в море с носа корабля, а потом хватался за веревку, которую матросы бросали ему с кормы.

Цейлон ему показался раем ад остался за спиною. Но дорожные приключения на том не закончились. Видя, в каком состоянии вернулся покоритель новопространства, Суворин посадил Чехова в вагон и повез в рай стереометрический. Эдем здесь расчерчен, явлен результатом высшего человеческого усилия.

Теперь тут слышна ирония. Тогда иронии не. Но вдруг переменилась погода. По мнению племянника Михаила, именно она перевернула впечатления Чехова вверх дном. На самом деле погода была ни при чем, а просто Чехов встретился с Мережковскими, два дня с ними спорил в гостинице и возненавидел на всю жизнь. Они, они обгадили ему райское впечатление.

Судили и рядили о русском чертеже. Что они понимают в черчении? Только то, что мы выучились ему в Европе, да и учились скверно, и потому отстали навеки. Россия за спиной уходила вся в отверстие Сахалина, как в водосток словосток? Понятно, что хлынули дожди. Венеция перевернулась вверх дном. Вся поездка прошла под дождем: Смерть солдата Гусева; вернее, не смерть, но странный сон. Откуда взялся край света, ясно: Гусев вслед за доктором Чеховым только что сорвался оттуда, с каменной стены.

В омут, бездну сна. Снится ему, что в казарме только что вынули хлеб из печи, а он залез в печь и парится в ней березовым веником. Спит он два дня, а на третий в полдень приходят сверху два матроса и выносят его из лазарета. Его зашивают в парусину… и так далее. Нет, он не умер. Вахтенный поднимает конец доски, Гусев сползает с нее, летит вниз головой, потом перевертывается в воздухе и — бултых!

Пена покрывает его, и мгновение кажется он окутанным в кружева, но прошло это мгновение — и он исчезает в волнах. Все о спящем, не о мертвом. Гусев по-прежнему грезит, прикидывает расстояния во сне. Он быстро идет ко дну. До дна, говорят, четыре версты.

Пройдя сажен восемь-десять, он начинает идти тише и тише, мерно покачивается, точно раздумывает, и, увлекаемый течением, уже несется в сторону быстрее, чем. Далее играют со спящим денщиком стая рыб лоцманов и ленивая акула. Акула снимает мешок с головы Гусева: А наверху в это время, в той стороне, где заходит солнце, скручиваются облака; одно облако похоже на триумфальную арку, другое на льва, третье на ножницы… Из-за облаков выходит широкий зеленый луч и протягивается до самой средины неба; немного погодя рядом с этим ложится фиолетовый, рядом с этим золотой, потом розовый… Небо становится нежно сиреневым.

Глядя на это великолепное, очаровательное небо, океан сначала хмурится, но скоро сам приобретает цвета ласковые, радостные, страстные, какие на человеческом языке и назвать трудно. Вот что видно за крайним пределом, в следующем мире, за каменной стеной. Хорошее выходит слово об Океане — минус-слово: Это вам не Исмаил верхом на гробу. Сомнительно, чтобы Чехов читал Мелвилла: Наше прямо идет ко дну. Это великая проза; потому уже нельзя назвать поездку Чехова безрезультатной.

Результатом было минус-слово, предмет непонятного размера или вовсе безразмерный, дырка в бумаге. Через отверстие его проглянул не следующий, лучший мир, но антимир, Тартар. Книга с перевернутой оптикой, пусть и не дописанная, никем толком не читаемая, сложилась, обрела вес — и придавила бедный остров Сахалин Вернувшись в Россию, Чехов купил себе Мелихово, и в нем отходил пять лет от сахалинской болезни.

Он успокоился, справился с душевной теснотой, только выдумав новый театр, раздвинув сцену до искомого размера за счет трещин и разрывов, в которых тонут реплики, за счет бесконечных расстояний между персонажами. Задача стереометрическая была решена положительным образом. Минус остался на Крайнем востоке: В это отверстие, дыру вместо книги, как будто все и покатилось. За ней война большая глобус лопнулза ней революция и крах всякого понятия о пространстве разумном.

Россия рассыпалась на кусочки, восточная ее граница принялась гулять по Сибири, аки кнут по спине бессловесной скотины, и только чрезвычайное усилие большевиков надуло пузырь империи до прежних пределов. Но в отсутствии Книги усилие это было, по сути, бессмысленно. Что такое эта книга? Один ли Чехов был заряжен метагеографической идеей? Берег им понимается как край ойкумены. Одновременно берег — общий предел для разнооформленных, от разных корней выросших литератур.

Берег — рубеж, требующий для своего преодоления соответствующего усилия. Усилия, по обе стороны океана показательно синхронные, были предприняты, намерения схожи: У них есть большая книга, у нас. Так ли это вообще? Может быть, есть эта книга, мне, человеку не литературному, неведомая? Симметрия, которую необходимо осмыслить по крайней мере на уровне метафоры, — большого тихоокеанского зеркала. Продуктивна ли такая метафора? Хотя бы в качестве напоминания: Или это произвольные построения, никакой симметрии нет, все совпадения и сходства случайны?

Если так, то существует ли контекст, в рамках которого можно было бы говорить о перспективе — или отсутствии всякой перспективы — большой книги, а с нею вместе целостного нашего крайне-восточного проекта? Но это вопрос из зеркала. Ты подставляешь зеркало и требуешь в связи с наличием Мелвилла, чтобы мы на дальневосточном материале создали нечто библейское. Почему мы должны писать такую книгу? На морском материале мы, на мой взгляд, никогда такого не напишем. На материале сибирском или дальневосточном, континентальном —.

У нас другие корешки и вершки. Все-таки тысяча лет позади. Сравнение с освоением Америки не совсем корректно: На Дальнем Востоке ни калитки, ни кола, Золотой рог валяется на земле — не испить вина: Первая речка, Вторая речка… Дальний Восток проходит сквозь пальцы, как косяки рыбы, забивается, как краб, под прибрежные камни, и его не отличишь от корявых камней.

Дальний Восток — муссон, ветер туда-сюда, упруго пульсирующий свободный край пружины, сорвавшейся с крепежа. Упругость пружины и ничего кроме, чистое натяжение, физический опыт по измерению силы.

Ермак перешел Урал, и вот уже казаки вышли к Тихому океану. По всей видимости, я выскажу крайнюю точку зрения на этот вопрос. На мой взгляд, такие несхожие культуры, как русская и американская, тем более в таком специфическом — морском — вопросе, не могут обнаружить между собой сколько-нибудь существенной связи.

Это просто внешнее и формальное вторжение в область сугубо сокровенную. Что касается контекста исследования, то я бы шел от самобытности культурной почвы в каждой большой культуре.

Знак — 8 букв сканворд

Америка изначально морская страна. Здесь китобойный промысел существовал с начала XVII века. Очень скоро промысловые экспедиции отсюда шли уже в Тихий океан, вокруг мыса Горн. А мы в это время только прокладывали себе путь к морю, рубили окно в Европу. Русский флот имеет короткую историю. Поэтому литература, связанная с большими морскими просторами — то, что у американцев существовало изначально, — не пошла в русской классической традиции дальше Станюковича. А во-вторых, американская литература в принципе иная в сумме своих приоритетов.

В русской литературе всегда преобладала этическая проблематика. Наш национальный опыт не окрашен столь сильно морскими коннотациями. Это опыт огромной сухопутной державы. Опыт гигантского полуазиатского, полуевропейского общества, опыт крестьянской страны, каковой Америка никогда не была притом, что там самое выдающееся в мире сельское хозяйство. То есть объективных предпосылок для того, чтобы у нас развилось это заглядывание за горизонт, просто не существовало.

Перед нами разные берега Океана. Мы смотрим на разные полюса: Оказалось, что и Арсеньев путешествует с отрядом казаков и сам служит казацким капитаном. Муравьев-Амурский создает казачье войско, соединяя казаков с полукаторжанками или ссыльнопоселенками. Камчатка осталась совершенно военной землей.

Это огромная база, и армейская и флотская, и на Камчатке, как и на Чукотке, всегда ощущалось, что вот — кончается страна на четыре буквы СССР. А за полоской воды — наиболее вероятный противник. Вот его этюд о Камчатке, напряженной и тряской земле. Дальний Восток — место сейсмической активности, часть огромной Тихоокеанской дуги, где тектонические плиты слоятся друг на друга.

Я жил в одном военном городке, в самом центре Камчатки, там в продуктовом магазине случилось странное. Замахал как-то ветками гигантский несъедобный фикус, посыпались пачки сухого киселя с полок.

Офицерские жены споро побежали к выходу, крича длинное слово русского языка. Старый заслуженный прапорщик хмуро сказал им в спины, что тогда они встанут в хвост очереди. Между прочим, это наблюдение никак не отменяет гипотетической симметрии русского и американского берегов. Противостоящую нам Калифорнию трясет так, что мало не покажется, и так же из морской пучины смотрят на нее русские из своих свинцовых подлодок.

Тихоокеанский роман, основанный на опыте службы автора в военно-морских силах США. Сцена порки матросов была написана столь живо, что американский Конгресс внес изменения во флотский устав. Конгрессмены у них читают книги, этим мы решительно отличаемся от антиподов. Важнее другое — мы видим друг друга. Как можно говорить о совершенной автономии литератур, европейской и русской, когда с середины девятнадцатого века — того самого переломного пункта, — мы читаем друг друга, изумляемся и меняемся ввиду друг друга?

Характерный того времени анекдот, приписывают Гете. Всяк переводчик, пишет Гете, переносит мои творения на свой язык на свой лад. Англичанин пересказывает, француз излагает суть, русский присваивает. Нас боятся, мы боимся, слово ежится и ершится или, наоборот, принимается рядиться во все иноземное: Америка для сотен тысяч протестантов была землей обетованной. Они были охвачены стремлением устроить там новый мир, Новый Свет. Сектанты с огнем в глазах и неистребимой верой: Это были настоящие пассионарии.

Империя погнала людей насильно. Какая здесь человеческая трагедия? Кто у нас устраивает Новый Свет? И пассионарный порыв, который так далеко нас завел когда-то11, просто потерял энергию, выдохся, замер.

Потому что там был драйв! А после — какая уж пассионарность? Одни этапы… Все жертвенное мясо — солдатское. Там нет частного человека. Потому и не возникает литературы. У нас всегда присутствует один и тот же жанр — это дневник или отчет офицера.

У нас другой метод производства слов. Казенное, солдатское, казацкое — другое. Но солдат ведет офицер, среди офицеров находится Лев Толстой, только не здесь, а на другой, южной границе, на рубке леса в Чечне. Появляется писатель — всеобщий; это и случилось с Толстым. Набоков, читая эти отчеты, набрался зрения и сил, чтобы в конце концов описать путешествие по Азии и Америке.

Но сначала были дневники и географические отчеты. Кстати, казаки — наполовину частные лица. Россия всегда была устроена достаточно пестро.

Апофеоз государства начался при большевиках, когда все стало государственным. Царская Россия была многолика, и частная инициатива в ней, несомненно, существовала.

Не знаю, может, это субъективное мнение, но восточнее Байкала никакой воли. Есть военщина и околоток. Слово связано с тем, какова действительность. Она такова, какой обнаружил ее Чехов, какой обнаружила ее моя двоюродная бабушка, которая в порыве комсомольского энтузиазма поехала на Сахалин работать врачом и была прирезана зэками. Не забывайте, что у нас замечательный есть писатель Виктор Конецкий. Хотя, разумеется, и Конецкий искал в море свободы, и его творчество можно рассматривать в контексте бегства.

И писать о морской экзотике, и рассказывать морские байки — это был для него какой-то крохотный глоток свободы. Я вот не согласен, что есть только одна, казенная традиция. В России отчет офицера — это отчет государственного человека. Вот Афанасий Никитин писал совершенно негосударственные записки. Он мог и мусульманство принять, с прагматической точки зрения негосударственного человека это было бы оправдано. Причем он тоже путешестввовал на Восток. Какое слово может тут родиться? Освоение этих земель в слове началось с переогласования с китайского на русский.

Была деревушка Мудянь — стала Верная И дальше того не пошло. Вот и вся попытка присвоения территории словом. При всей любви народа к этому вальсу — и он по-прежнему военный отчет. Положенная на музыку хроника с места событий русско-японской войны. Это свидетельство того, сколь молода ситуация. На Дальний Восток все еще идет первый — военный — эшелон. При Советах опять идет первый эшелон, опять отвоевывают территорию, пробивают железную дорогу, и опять все держится, пока бдят часовые, а как только им становится начхать, все расползается.

В его рамках весь чертеж территории выглядит иначе: Почему верх берут китайцы? Для них это свой мир. Они сажают себе плантации женьшеня, подводят ручейки, чтоб растению было больше воды, сажают папоротники, чтобы женьшень не завял в лесу. Или гольд — Дерсу. Он полностью акклиматизирован, правильно помещен в устройство жизни. А мы наращиваем там военное присутствие — и проигрываем Японии в первой же серьезной войне.

Как и положено побежденным, мы поем скорбные солдатские песни. Россия шла над. Речь не о сумме локальных наблюдений, а о том, что поверх этой этнографии надвинулся русский стол.

Может быть, и не поверх, и не вторым этажом, а сплошь — катком, смял до основания. Тем этот вал был ужасен и остается ужасен. Но мы говорим о втором этаже.

Иначе он весь остался бы в мелочах, этнографических и технологических. Берег, и без того голый, обнажается до костей. Впрочем, нету здесь и костей: Сахалинцы в большинстве своем за возвращение армии и погранзоны. Удерживала плоскость островной земли. А теперь как будто карта план второго этажа съехала в сторону, и Сахалин поплыл, стал подвижен, как Моби Дик.

Взять хотя бы нефть мой собеседник в Южном рисует в воздухе большой ноль: А мы тут, в середине, с голым задом. Народ сахалинский, как и во времена д-ра Чехова, двухэтажен: Теперь военные ушли, плоскость убыла до линии.

И видна здесь теперь исключительно линия, течь — денежный поток, труба с бензином, речка с красной рыбой, транспортер в аэропорту, пунктир на карте куда-нибудь в Сан-Франциско. Все знаки бега, одномерного, линеарного бытия. Я как раз об этажах. Первая попытка японцев — броненосная — увенчалась успехом и сокрушением России. А вторая, когда мы их раздавили танками, а американцы раздолбали атомной бомбой, закончилась пересмотром всей японской стратегии.

Они стали по-другому осваивать пространство. Да и армии, похоже. И они опять поплыли в море на джонках устраивать устричные плантации, поля искусственного жемчуга, подводные города. Но уже третьего уровня. А Сахалин как был, так и остается — на уровне первого этажа.

Слова на букву "Л" из сканвордов и кроссвордов

Туда загнали в м году самоходки, которые до сих пор там стоят, как доты на побережье Камчатки. Я как эти камчатские доты увидел — чуть не упал. Океан — и доты. Вот тебе опять — где океан?

А вот мы по нему из танков. По десанту предполагаемого противника… А. Я думаю, береговые укрепления есть и у американцев. Это места, куда люди ходят срать. И ничего, кроме рубероидных поселков, где стоят ламповые пеленгаторы слежения за приближающимся нечто, — ничего. Вот в чем ужас, понимаешь? Вот почему о Камчатке нельзя написать повесть.

Потому что там самое страшное, — если три здоровых лба оттрахали нехорошую, глупую шестнадцатилетнюю девчонку, а она и рада. Нету движения, нет волевого усилия народа как такового. Есть усилия государства или администрации: Волевое усилие народа до океана не дошло. Нужен выход из казенного помещения. Камчатка — слово, которое ассоциируется в русском вокабуляре и с двоечниками. Это последняя парта страны, с этой парты особая оптика, другой вид учительского места — столицы, другой обзор исписанной мелом доски.

Она все-таки наша, но гордая, как двоечник на последней парте. Ее тяжело заставить слушать учителя, хотя легко поставить новую двойку. Нет более последней парты. Океан чертит новый рисунок территории. Москвы на этом чертеже, похоже, не будет вовсе. Москве не нужен Сахалин, — в один голос говорили мне на Сахалине все собеседники, не сговариваясь, — ну и на здоровье.

Не так — придумаем себе другой мир, попросторнее и поотзывчивее. Не только Сахалин — весь Дальний Восток постепенно переориентируется на иные центры влияния, в том числе и культурные; отсюда чаще ездят в Японию или Штаты, нежели в Москву.

Новое поколение воспринимает это как должное. Сахалин для него что скала в океане, на которой шумит птичий базар.

И они оперяются молниеносно, чтобы встать на крыло и улететь отсюда куда подальше. К примеру, в Новую Зеландию; чем не рыбка в океане? В точности, как Сахалин, с раздвоенным хвостом.

И это вполне логично в контексте нашего разговора: Главное, вовремя выучить язык, английский или японский. И Сахалин, как я понял, отказывается от прежнего здесь — литературного задания, навязанной Москвой пограничной роли, не берет на себя за-предельную ответственность — за ловлю в океане нового, неведомого слова. Московиты едут на край страницы большей частью за острыми ощущениями иногда на заработки, но это было раньше, теперь это неактуально: Неизбежно их паломничество смешивается с экскурсией.

Тем более, что некоторые приемы, суммы цитат перед каждой главою, сам отрыв территории от материка как будто в никуда ушел корабль, улетела капсула в космос — антураж безвоздушен указывали на соответствие исходной матрице. Еще о Чукотке мне рассказывал Михаил Бутов.

Пойдешь и попадешь в мир иной. Да ты уже там, за краем. Для меня главная тема на Чукотке была радиационная, поскольку я там был на урановых рудниках. А для меня радиация — может быть, сказывается знание о невидимой смерти — это знак за-предела. Ты уже за чертой. Утонул, как твой Гусев. А в океане купался? Там вдоль берега все дно завалено железом.

И так по всему Севморпути. Есть знаменитый отчет всечукотской геологической партии, как один геолог в тридцатые годы плыл вокруг Чукотки на лодке, с гребцом-проводником.

И вот в какой-то момент лодочка перевернулась, и вдруг гребец — чукча — всплеснул руками и пошел ко дну. На берегу стояло чукчанское становище, и вот, когда он выплыл, чукчи, которые все видели, в спешном порядке собрали свой скарб и сбежали от него куда подальше. Потому что человек, которого не принимает вода, — никуда не годный человек. Вот такая там вода. Еще один вход в мир иной. Кому писать о Сахалине?

Тамошним жителям местная экзотика сто лет не нужна, они ее и без нас навидались. Кормить Москву цветастыми квазияпонскими картинками — как-то совестно. Гнать чернуху — тем. После такого отбора на бумаге остается очень немногое13, больше в устном предании, в тысячу раз больше — в воспоминании, не схваченное привычным словом. И это общий мотив, о том же рассказывал Михаил Рощин. Как в году, путешествуя по России, очутился на Сахалине, притом без единого гроша, а нужно было возвращаться в Москву, на грядущий фестиваль молодежи и студентов, и тогда он нанялся в тамошнюю газету корреспондентом на все руки, потому что там не было людей, а был один начальник и гулкие во все стороны коридоры, и он три месяца тащил эту газету, даже кроссворды сочинял.

И при этом объездил весь Сахалин, как Антон Павлович, по всем его маршрутам и стоянкам. Ну и что, где что написали, где напечатали, где посмотреть? Ничего нигде не напечатал. Есть заметки, наброски — лежат под спудом. Договорились — встретиться, найти, посмотреть. Писатели Сахалина и Курил, немногие числом, никак не двоечники, однако свободолюбие им свойственно, это правда. Например, они не очень любят Антона Чехова.

Ну, так скажем, — не. Их письмо весьма подвижно; порою это явлено буквально, на уровне названия. Книги хватило ровно на девять часов полета, как будто она была специально соразмерена с воздушным над страною протяженьем. Еще я хотел с Тоболяком связаться: Он много путешествовал, совершая частые переезды через всю страну: Страна … перешла из твердого состояния в жидкое, но по сути своей все та же — большая, как эпопея, тяжелодумная, трудночитаемая, неохватная по размаху и замыслу, завораживающая размерами и внутренней нецелесообразной мощью.

А в осязаемой дали — курс ост — последние ее пределы: Не твердь, но хлябь. Ни острову, ни слову, сидящему на рыбе верхом, невозможно остановиться. Но вот, страну пересекая по Транссибу часовые пояса сжимаются, как меха у гармони, гармошка крякает, издавая слитный звук, странное дело, и слово у писателя Тоболяка как будто тяжелеет по мере перемещенья на восток, чего не наблюдается при движении обратно, и это неудивительно, ибо время на обратном пути делается разреженно и пусто, но сейчас мы едем на востокего герой выходит, выплывает — уже на пароходе — на некую невидимую границу между Владивостоком и Сахалином.

Здесь слово достигает максимального напряжения, герой из прямой своей речи, устного рассказа принимается слагать стихи, вспоминает Набокова, и странная тому сопутствует сцена: Попутчица Рита, метеоролог, волосы рыжие, обезображена операцией: Именно здесь, милях, наверное, в ста от Владивостока — от анти-Питера: Сахалин спустя страницу уже бесцветен и невесом. Он отсутствует — поэтически.

Тоболяк не ищет для него красок. Граница собственного — цветного, полного — мира пройдена: Вернее, не сам писатель чертит круг: Он миллионы лет лежит на одном месте, ему некуда и незачем двигаться… Вот что интересно.

Подвижен остров, а не океан. Сахалин, на котором мы имеем несчастье жить, по утверждениям геологов, сближается с Австралией, но лишь на миллиметр в год.

Все-таки малоподвижен и остров. Но океан статичен совершенно, океан есть большой ноль, точка пространство отсчета. И Владимир Семенчик отворачивается от океана, более не вспоминает о нем, только поверх-островное броуново движение интересует. Океан интересен его дочери.

Ольга Семенчик, псевдоним — Олоу, писатель начинающий, но уже весьма наблюдательный, различие в направлении взгляда у двух поколений сахалинских литераторов довольно показательно.

Сразу после смерти Сталина. Но у него не получилось. И теперь в белом шелковом пиджаке его сын — четвертинка японца — сидит на черном песке и грезит о том. Пейзаж перед ним также поделен пополам: Вновь океан являет читателю лицо: Здесь строится пространство иное, чертится другая карта, на Дальнем Востоке уже не край света, но центр муравейника, от которого до Москвы и Сиднея расстояние, к примеру, одинаковое, а до Токио и вовсе рукой подать Владимир Санги и Анатолий Ким подали пример результативного переезда.

Санги вернулся, но он более не писатель, он вождь нивхского народа; стратегические задания для себя и своих соплеменников им теперь переписываются заново. Россия сама себе океан Р. Здесь две разные темы: Америка — в океане, мы — на суше. Граница, в сущности, проходит не в океане, а по нашему берегу. Важнее Сахалина то пространство, которое он замыкает. Это наше море суши. Напротив, американская жизнь изначально была интернациональна, вся история Америки — это история гигантского эксперимента, соединения усилий великого множества народов, этносов, самых разных социальных слоев и групп.

Америка изначально была готова к выходу вовне, в мир, в пространство прямо географическое; этот импульс неизбежно должен был сказаться в ее литературе. И это самое главное. Я не говорю, что океанские просторы — это сугубо американская среда. Важно то, что американская культура, ее основные категории мышления определяются в этом выходе вовне, в освоении неизведанных, в первую очередь океанских пространств.

Поэтому у них появился этот эпос, а у нас не появился, и было бы странно, если бы великий русский роман появился на таком специфическом морском материале. И не обязательно даже морском, а просто в связи с сюжетом выхода за пределы нашего национального космоса. Океан не наша стихия. Мы не заняты морем. То обстоятельство, что во Владивостоке есть бухта Золотой Рог и пролив Босфор Восточный между мысом города и островом Русский, означает, что здесь проходит граница двух континентов: Владивосток запроектирован как Новый Константинополь.

Стало быть, был проект, адекватный ситуации: Новый Константинополь, как и его прототип, мыслился как точка, с которой начнется прирост следующего по знаку мира. Почему тогда терпит поражение слово? Чехов осознавал масштаб подобного задания. Чехов знал великолепно — кто он и зачем отправился к черту на рога. Он уже никакой не казак. Он не утилитарно настроенный человек, хотя у него будет на острове занятие положительное перепись населения и проч. Но он едет не за. Он едет на океан писать свою книжищу.

Он потерпел неудачу, но это была великая неудача. Я говорю о симметрии, как о возможном большем законе имеющем силу и для литературы, но не только для. Китобойная, великолепно устроенная машина не справляется с заданием ловля китов — не задание.

Мелвилл диагностирует это максимально четко. Он пишет роман о провале экспедиции. И он оказывается прав. Американцы, не покорившие океана, как и мы, видят только сушу. Для них Тихий океан — это дорога над пустотой.

Они видят сразу противоположный берег и погружаются в него, как в болото, — в тот же Вьетнам или Камбоджу. Волк Ларсен пасется у Японии, но говорит, что не будет заходить никуда. Да, герой с героиней пытаются бежать на сушу, но капитан — человек воды.

В книге есть тема японского берега и, кажется, русского. Но не для капитана.